Умирает один из наставников Марка — человек, которого он любил и которому был обязан. Император плачет, не таясь, при всех.
Придворным неловко. Кто-то шепчет, кто-то прямо намекает: цезарю не к лицу такая скорбь; владыке мира полагается держать лицо, слёзы — для простых.
Марк вытирает глаза и отвечает так, что фразу запомнят.
Позвольте мне, говорит он, быть человеком. Ни философия, ни власть не отнимают у меня права чувствовать. Стоик не значит истукан; я учусь не желать невозможного и не роптать на судьбу — но горевать о том, кого любил, не запрещено ни мудростью, ни саном.
Он не стыдится слёз и не разыгрывает бесчувствия, которого от него ждут.
Дворцовые покои, скорбные лица, император, не прячущий горя.
Он не путал стойкость с окаменением. Держать удар и не плакать вовсе — разные вещи; можно горевать и всё же не сломаться, и именно это он себе позволял.
Мы то стыдимся слёз как слабости, то тонем в них без меры. Он находил середину: плакал о любимом открыто — и не переставал от этого быть собой.