Около 62 года нашей эры Сенека пишет Луцилию восемьдесят третье по счёту письмо. Он описывает вчерашний день с точностью, которую обычно не ожидаешь встретить в текстах такой давности.
Встал рано. Прогулялся. Потом немного поработал — диктовал секретарю. Потом снова прогулка, потом лёг — не чтобы уснуть, а просто немного полежать. Потом читал вслух — не ради упражнения памяти, а просто потому что ему это нравится само по себе. Потом поел: хлеб, несколько фиг, немного вина. Это и есть весь обед.
Я начинаю жить по-новому, пишет он, хотя внешне ничего особенного не изменилось в самом распорядке.
Ему около шестидесяти пяти лет. Он богат, болен, находится в определённой опале — Нерон уже дал ему понять, что пора отойти от активных государственных дел. Он отошёл. И вдруг обнаружил: день, прожитый безо всякой внешней цели, оказался лучшим за многие годы подряд.
Пятьдесят восьмое письмо он начинает похожими словами: посмотри, сколько времени уже прошло бесследно.
Именно это он и делает — внимательно смотрит на собственные часы, считает их одну за другой. Не потому что боится смерти как таковой, а потому что точно знает цену тому времени, что ещё осталось.
Его повседневный распорядок вряд ли удивит современного специалиста по режиму дня: умеренная физическая нагрузка, намеренный, размеренный отдых, простая еда без излишеств. Сейчас это назвали бы хюгге, медленной жизнью или модным словом «майндфулнес». Сам Сенека называл это гораздо проще — философией.