С детства его мучает астма — «трудное дыхание», как он её зовёт. Приступ накатывает без предупреждения: горло сжимается, воздух не идёт, тело бьётся за каждый глоток.
В разгар удушья Сенека делает странное. Он наблюдает за собой.
Не паникует, не зовёт на помощь в ужасе — следит, как отказывает дыхание, как подступает край. Врачи называют такой приступ репетицией смерти; он принимает название всерьёз. Раз уж природа устраивает мне генеральную репетицию, думает он, глупо не воспользоваться — посмотрю, как я держусь у самой черты.
Приступ отпускает. Он остаётся жив — и садится записать, что чувствовал.
Хрип в груди, темнота перед глазами, холодный пот, и сквозь всё это — спокойный, чуть насмешливый взгляд на себя самого.
Философию о смерти легко излагать за столом. Он проверял её там, где тело всерьёз собиралось умереть, — и находил, что страх отступает, если смотреть внимательно.
Мы гоним всякую мысль о конце и оттого боимся вдвойне. Он каждым приступом удушья репетировал финал — и к настоящему пришёл без дрожи.