Magnificentia — «великолепие», буквально «делание великого». Аристотель отделил её от щедрости масштабом: щедрый даёт по средствам, великолепный совершает большие траты ради большого дела — храм, флот, праздник для города. Цицерон перенёс понятие в Рим, где эдилы разорялись на игры, чтобы потом стать преторами.
И тут же предупредил. Деньги, потраченные на стены и зрелища, уходят с ними; потраченные на людей — остаются. Он приводит примеры: раздача хлеба забывается, выкуп пленных помнят поколениями. И спрашивает главный вопрос: ради чего размах? Если ради благодарности толпы — это не добродетель, а покупка.
Стоики относились настороженно. Сенека стоял в скромной бане Сципиона Африканского, победителя Ганнибала, и писал: здесь мылся в темноте человек, у которого хватило величия не строить себе мрамора. Размах у стоиков переносится внутрь: величие — свойство души, а не сметы.
Фома включил magnificentia в добродетели как часть мужества: делать великое требует не денег, а решимости не отступить перед масштабом.
Психология измерила покупку. Работы о просоциальных тратах — Элизабет Данн с 2008 года — показывают, что радость даёт не размер траты, а ощущение связи с теми, кому дал. Акведук связи не даёт. Хлеб, поданный лично, — даёт. Цицерон, кажется, ровно это и заметил.