Остия, гавань под Римом, 387 год. Августин и его мать Моника возвращаются из Милана в Африку, застряли в порту в ожидании корабля. Стоят у окна, выходящего в сад, и просто разговаривают — тихо, никуда не торопясь.
Августин опишет этот разговор позже, в девятой книге «Исповеди», медленно, с деталями, как вещь, которую нужно сберечь, а не просто пересказать.
Они говорят о том, какой должна быть вечная жизнь — не как богословы на кафедре, а вслух размышляя, поднимаясь мыслью выше тела, выше земли, выше самих слов, которыми пытаются это выразить. И на мгновение, признаётся потом Августин, они как будто касаются чего-то — он не находит для этого лучшего слова, чем просто «касаются».
Потом Моника говорит просто: сын, мне больше нечего здесь делать. То, чего я хотела — увидеть тебя христианином, — случилось. Можно уходить.
Через пять дней она заболевает. Через девять — умирает.
Августин признаётся позже, что не плакал сразу — и потом стыдился этого. Потом плакал — и стыдился, что плачет. Стоики не плачут, а он, оказывается, не стоик. Он просто человек, который только что научился по-настоящему любить свою мать — и в ту же неделю её потерял.
Разговор у окна в Остии он описывает так подробно и так честно, что читатели шестнадцать веков спустя всё ещё как будто стоят рядом, у того же окна, в том же саду.