Августину за тридцать, и он раздираем надвое: умом он уже понял, куда идти, а волей всё не может — привычки, страсти, честолюбие держат крепко. Он мучается этим разладом годами: хочу и не могу, знаю и не делаю.
В саду, в Милане, он доходит до предела. Бросается наземь под смоковницей и плачет, спрашивая себя: доколе? почему не сейчас? отчего я всё откладываю?
И вдруг из-за соседней стены он слышит детский голос — не то мальчик, не то девочка нараспев повторяет: возьми, читай; возьми, читай.
Он замирает. Что за игра, где так приговаривают? Он не может вспомнить такой — и принимает голос как знак. Возвращается к скамье, где оставил книгу апостольских посланий, раскрывает наугад и читает первое, на что падает взгляд.
Прочитанного довольно. Разлад, мучивший годами, вдруг разрешается; сомнения уходят, воля наконец совпадает с умом.
Сад, смоковница, брошенная и вновь раскрытая книга, детский голос за стеной.
Он годами знал, как надо, — и не мог сделать шага; а решил всё случайный распев и строка, открытая наугад. Иногда поворот готовится долго, а совершается в одну минуту.
Мы годами топчемся на пороге перемены, всё зная и всё откладывая. Ему хватило детского «возьми, читай» — потому что почва была готова, недоставало лишь толчка.