Филон живёт в Александрии — городе, где встречаются и перемешиваются иудейская, греческая и египетская культурные традиции теснее, чем где бы то ни было ещё в тогдашнем Средиземноморье. Сам он получает полноценное греческое философское образование, читает Платона в подлиннике, — и одновременно остаётся глубоко укоренённым в иудейской традиции, из которой происходит.
Большинство современников считают эти две традиции почти несовместимыми: греческая философия строится на отвлечённом разуме, иудейская вера — на прямом откровении и данном свыше законе. Филон видит задачу иначе: показать, что оба пути в конечном счёте ведут к одной и той же истине, просто разным языком.
Его главный метод — аллегорическое толкование. Библейские повествования, настаивает он, обладают, помимо буквального смысла, доступного простому читателю, ещё и глубоким иносказательным содержанием, вполне созвучным греческой философии. Изгнание Адама и Евы из рая он читает как аллегорию падения разумной души в мир чувственных удовольствий. Странствия Авраама превращаются под его пером в путь души от материального мира к созерцанию единого истинного Бога.
Он вводит понятие Логоса — божественного разума-посредника между непостижимым, трансцендентным Богом и материальным миром, — понятие, поразительно перекликающееся с позднейшим христианским учением о Логосе, хотя сам Филон о христианстве, по всей видимости, даже не слышал.
Иудейская традиция впоследствии почти забывает Филона — слишком уж греческим кажется его метод для собственно раввинистического направления мысли. Зато христианские богословы, начиная с Климента Александрийского, читают его с огромным вниманием, найдя в александрийском еврее неожиданного союзника для собственного синтеза веры и разума.