Рим привык к Катону-чудаку. Пока другие сенаторы кутаются, он ходит по форуму в одной тоге — без нижней туники, часто босой, с непокрытой головой хоть в зной, хоть в стужу.
Не поза юродивого. Расчёт.
Он приучает тело не выпрашивать удобства: пусть привыкнет к жаре и к холоду, к камню под подошвой, к дождю на лице. Тело, которому мало нужно, труднее купить и труднее запугать. А заодно упражнение потруднее телесного: ходить не так, как все, и не коситься, кто как посмотрит.
Прохожие оглядываются, кто-то посмеивается: вон, Катон опять чудит. Он не отвечает. Мнение толпы для него такой же сквозняк, как ветер, — дует и дует, а ты иди.
Мрамор скамьи холодит сквозь тогу; он садится и не ёжится.
Смешнее всего, что позировал он как раз для того, чтобы отучиться зависеть от чужих взглядов, — и именно этим взгляды притягивал.
Мы закаляемся контрастным душем и постим об этом. Он закалялся молча, и труднее давался ему не холод, а равнодушие к тому, что подумают.