Кто-то из афинян доносит: этот Клеанф — здоровый мужчина, а ремесла за ним не видно, на площади не торгует, в мастерской не сидит. На что живёт? Не бродяга ли, не тёмными ли делами кормится? Его тащат в суд объясняться.
Судьи спрашивают строго: откуда средства к жизни, если ты целыми днями слушаешь философа?
Клеанф не пускается в речи. Он молча протягивает руки ладонями вверх.
На ладонях мозоли. Толстые, водоносные, от ночного ворота и вёдер. Ещё он, говорят, кивает на садовника, у которого качает воду, и на женщину, которой мелет муку: спросите их, чем я занят по ночам.
Суд смотрит на эти руки и умолкает. Обвинять больше не в чем: человек кормится честнейшим из трудов, просто трудится там, где никто не видит.
Судьям, рассказывают, стало так совестно, что ему хотели назначить денег от казны.
Он не оправдывался словами — предъявил доказательство, которое не переспоришь. Иногда справедливость выглядит как пара натруженных ладоней, поднятых к свету.