Третья книга поэмы «О природе вещей» целиком посвящена душе и страху смерти.
Довод, который сделал её знаменитой, устроен просто. До собственного рождения тебя не было. Ни боли, ни скуки, ни тоски ты тогда не испытывал, потому что испытывать было некому. Пример Лукреций берёт близкий его читателю: карфагеняне шли на Рим со всех сторон, всё под небом дрожало от ужаса войны, и никого это не касалось из тех, кого ещё не было. Оглянись на прошедшую вечность, говорит он, и увидишь в ней собственное отсутствие.
Смерть устроена так же. Атомы, из которых ты сложен, расходятся обратно в мир. Того, кому от этого могло бы быть плохо, уже нет.
Это не утешение мягкого рода. Это вывод из посылки: страдание требует того, кто страдает.
Страх смерти Лукреций объясняет ошибкой воображения. Человек представляет себя лежащим мёртвым и ужасается картине. Но в этой картине он присутствует как зритель, а зрителя там не будет.
Довод остался в философии надолго. Его повторяли Монтень, Юм, Шопенгауэр, а в двадцатом веке разбирали Томас Нагель и Дерек Парфит, и оба указали на несимметричность: к прошлому небытию человек равнодушен, к будущему нет, и объяснить это одной логикой не выходит.
Возражение это сильнее, чем кажется. Человек, узнавший, что проспал год, огорчается; узнав, что год этот прошёл до его рождения, не огорчается никак. Симметрия, на которой держится весь довод Лукреция, в устройстве самого желания отсутствует.