Пифагор идёт по улице и видит: человек хлещет скулящего щенка. Дело обычное — кто станет жалеть собаку.
Пифагор останавливается и велит перестать.
Не бей его, говорит он. Я узнаю в этом визге голос моего умершего друга — душа его, слышу, переселилась в это животное.
По его вере, душа не умирает с телом, а переходит из одного живого в другое; значит, в скулящем щенке может отзываться тот, кого ты знал и любил. А раз так — всякая жизнь тебе сродни, и в звере может быть та же душа, что в человеке. Мучить его — всё равно что мучить своего.
Улица, занесённая для удара рука, замерший человек, скулящий щенок.
Верить ли в переселение душ — дело каждого; но следствие Пифагор выводил ясное: раз всё живое связано, жестокость к твари — та же жестокость. Он останавливал побои не сентиментальностью, а убеждением, что перед тобой — родня.
Мы легко делим живое на «своих», кого жаль, и «прочих», кого не жаль. Он две с половиной тысячи лет назад стёр эту черту — и в визге битого щенка расслышал голос друга.