К Пифагору в Кротоне рвутся ученики — учение его гремит, обещает тайны чисел, музыки сфер, бессмертия души. Юноши приходят, готовые говорить, спорить, блистать.
Пифагор встречает их условием, от которого многие поворачивают назад.
Сначала — молчи. Годы. Новичок не смеет ни спрашивать, ни возражать; он слушает учителя из-за завесы, не видя даже его лица, и держит язык за зубами, пока не сочтут, что он созрел. Только выдержавший долгое молчание допускается ближе.
Зачем? Затем, что прежде чем научиться говорить дельное, надо разучиться болтать пустое; прежде чем судить, надо долго послушать. Язык, считает он, — то, что труднее всего обуздать, и потому обуздание начинается с него.
Полумрак, завеса, за ней голос учителя, ряды юношей, приучающихся молчать и слушать.
Он ставил молчание не в наказание, а в основание: пустой сосуд сперва наполняют, а уж потом из него черпают. Кто не умеет молчать, тому нечего и сказать.
Мы говорим все и сразу, едва услышав, и слушать разучились вовсе. Он две с половиной тысячи лет назад начинал учение с многолетнего «помолчи».