Последние письма к Луцилию не похожи на первые. Риторики в них меньше, до сути они добираются быстрее.
Сто двадцатое — о том, как мы вообще узнаём добро. Не из обучения, а по узнаванию в конкретных поступках: мы видели человека, поступившего хорошо, и вывели из этого понятие.
Сто двадцать первое — о живых существах и о том, что каждое от рождения знает, что ему подходит. Черепаха не учится прятать голову, ребёнок не учится вставать на ноги.
Сто двадцать второе — о тех, кто живёт ночью и спит днём, переворачивая порядок вещей ради моды.
Сто двадцать третье — о ложных желаниях и о простоте, которой довольствуется тело, пока за него не взялась привычка.
На сто двадцать четвёртом переписка кончается. Оно дописано до конца, и обрыва в нём нет; обрывается сама книга. Писал ли Сенека дальше и потерялись ли последующие письма, неизвестно.
В апреле 65 года раскроют заговор Пизона, и Нерон пришлёт трибуна с приказом.
Всё, что Сенека писал о смерти — что готовым надо быть заранее, что прийти она может в любой день, — подтвердилось буквально. Готов он оказался не оттого, что предвидел, а оттого, что упражнялся.