Пятьдесят шестое письмо начинается с перечня.
Сенека жил над баней. Внизу упражнялись с гирями — слышно кряхтение и свист дыхания. Массажист бил ладонями по спине, и звук менялся в зависимости от того, бьёт он плашмя или горстью. Приходил игрок в мяч и вслух считал броски.
Дальше — крикун, вор, пойманный на месте, и любитель собственного голоса, поющий в бассейне. Прыгуны шумно валились в воду.
Отдельно он выделяет продавцов: пирожника, колбасника, торговца сластями — у каждого свой напев, которым он выкликает товар.
И выщипывателя волос, чей тонкий пронзительный голос слышен постоянно, а умолкает он только тогда, когда заставляет вопить клиента.
После перечня идёт довод. Всё это, пишет Сенека, для меня то же, что шум прибоя: я приучил себя не слышать. Больше мешает то, что занимает мысль, чем то, что бьёт по уху. И человек, у которого внутри тишина, слышит крик и не отвлекается.
Проверить это, добавляет он, можно только на себе, и польза от упражнения есть.
А кончается письмо неожиданно.
Зачем, спрашивает он, терпеть мучение дольше, чем нужно, если Улисс нашёл средство для спутников и от сирен? Скоро я отсюда съеду.
Он и съехал.