Тертуллиан получает солидное юридическое и риторическое образование, прежде чем обратиться в христианство уже в зрелом возрасте, — и приносит в новую веру всю остроту прежней профессиональной подготовки полемиста, привыкшего к жёстким словесным поединкам в суде.
В трактате «О плоти Христа», защищая учение о воплощении и воскресении, кажущееся многим образованным современникам откровенно нелепым с точки зрения обычной философской логики, он пишет фразу, которую последующие века будут пересказывать в упрощённом и заострённом виде как credo quia absurdum — верю, потому что нелепо.
Сама подлинная формулировка звучит несколько иначе и по существу тоньше: сын Божий умер — это заслуживает веры именно потому, что нелепо; он был погребён и воскрес — этому веришь именно потому, что оно невозможно.
Тертуллиан не призывает здесь к слепой, бездумной вере вопреки любой логике вообще. Его мысль устроена скорее так: если бы история о распятом и воскресшем Боге была придумана намеренно, её сочинили бы куда более правдоподобной, соответствующей привычным ожиданиям публики того времени о том, как должен вести себя настоящий бог. Именно неправдоподобность, нарушающая все ожидаемые философские каноны, по его мысли, странным образом свидетельствует не о выдумке, а о подлинности события, слишком уж не вписывающегося в стандартный шаблон удобной легенды.
Он же произносит и другую знаменитую фразу — что общего у Афин с Иерусалимом, у Академии с Церковью, — резко разграничивая греческую философскую традицию и христианское откровение, считая первую скорее источником опасных ересей, чем полезным подспорьем для веры.
Позже сам Тертуллиан отходит от основной церкви, примкнув к монтанистскому движению, считавшемуся впоследствии еретическим, — куда более сложная и куда менее однозначная фигура, чем позволяет предположить одна отточенная, вырванная из подробного контекста фраза о вере и нелепости.