Томас Мор всходит на эшафот. Вчерашний лорд-канцлер Англии, друг короля, — сегодня осуждён на смерть за то, что не признал Генриха главой церкви и не покривил совестью. Топор ждёт.
Лестница на помост шаткая, ступени ненадёжны. Мор оборачивается к сопровождающему и просит с усмешкой: помоги мне взойти, любезный; а уж спуститься я как-нибудь сам позабочусь.
Он и дальше шутит — с той же лёгкостью, будто не на плаху идёт. Положив голову на колоду, он отводит в сторону свою длинную бороду: её-то, говорит, пощадите, она измены не совершала.
Ни дрожи, ни мольбы, ни проклятий королю. Шутка за шуткой — не бравада отчаянного, а привычная ему весёлость человека, который со смертью давно на «ты» и не намерен менять нрав из-за топора.
Помост, толпа, плаха, седая борода, отведённая в сторону заботливой рукой.
Он не притворялся бесстрашным пафосом — он остался собой: ироничным, лёгким, добрым даже к палачу. Умереть, не изменив своему нраву, — тоже способ не сдаться.
Мы думаем, что перед лицом смерти всякая лёгкость слетает. Он шутил на самом эшафоте — не потому что не боялся, а потому что не позволил страху отнять у себя последнее, что было его, — самого себя.