Сенат разбирает пустяк: в Сиракузах на гладиаторских играх вышли беспорядки, кто-то предлагает ограничить число бойцов. Мелочь, о которой и говорить-то неловко сенаторам, привыкшим решать судьбы провинций.
Коллеги пеняют Тразее: зачем ты вообще берёшь слово по такой ерунде, ниже нашего достоинства.
Он берёт именно поэтому.
Пока сенат ещё смеет обсуждать хоть что-то и спорить открыто, говорит он, он остаётся сенатом. Начни мы молчать о малом, сочтя его недостойным, — скоро разучимся говорить и о большом. Право свободно рассуждать не делится на важное и пустячное: либо оно есть, либо его отняли. И упражнять его надо на любом поводе, пока повод есть.
Гулкая курия, недоумённые лица, ровный голос, отстаивающий право спорить о пустяке.
Он защищал не сиракузских гладиаторов — он защищал саму способность сената открывать рот, пока её ещё не отняли совсем.
Мы бережём голос для «серьёзного» и молчим о мелком — и незаметно замолкаем вовсе. Он говорил о пустяке нарочно: чтобы не разучиться говорить.