Metus improbo compescit, non aequitas — бесчестного удерживает страх, а не справедливость. Публилий Сир говорит здесь как человек, видевший римский суд: закон работает не потому, что убеждает, а потому, что за ним стоит ликтор с прутьями.
Стоики принимали это без возражений и делали из него вывод о себе. Мера человека определяется тем, что он делает, когда наказание отменено. Марк в «Размышлениях» проверяет себя именно так — не «правильно ли я поступил», а «поступил бы я так, если бы никто не узнал».
Отсюда старое различение двух порядков: закон внешний, писаный, с санкцией, — и внутренний, при котором санкция не нужна за отсутствием желания. Второй не отменяет первого. Катон, произносивший на форуме последнюю речь против Цезаря, защищал именно писаный, зная, что внутреннего у противника достаточно, а вот писаного уже нет.
Экспериментальные данные о нечестности — работы Ариели и коллег в двухтысячных — показывают, что люди обманывают понемногу и ровно настолько, чтобы сохранить в собственных глазах приличный вид. Страх ограничивает не размах, а осторожность.
Римлянин отсюда выводил не мизантропию, а необходимость суда. Республика держится на том, что справедливости не хватает.