Карфаген, около 382 года. Августин ждёт эту встречу девять лет.
Манихейство поймало его в двадцать — сразу на два крючка: обещание всё объяснить разумом, без слепой веры, и готовый ответ на вопрос, который мучил его с детства — откуда в мире зло. Два начала, доброе и злое, зло не от Бога. Понятно. Удобно. Почти красиво.
Но вопросы копятся. Особенно про астрономию, про небесные сферы — манихейские учители отвечают охотно, но их сферы упрямо не совпадают с тем, что видят настоящие астрономы, если поднять голову ночью и просто посчитать.
Августину говорят: подожди Фавста Милевийского, он знает всё, он разрешит любое сомнение.
Фавст наконец приезжает. Августин садится напротив него, приготовив вопросы, которые копил годами.
Фавст оказывается красноречив. Необычайно красноречив. Слушать его — удовольствие, почти как театр.
И больше ничего. На конкретные вопросы об астрономии — красивые слова вместо ответов. Августин уходит с этой встречи не переубеждённым, а просто уставшим — тем особым видом усталости, что приходит не от спора, а от осознания, что спорить дальше не с кем.
Он покидает секту не потому, что нашёл что-то лучшее взамен. Пока — ничего. Просто дверь, за которой, казалось, было всё, оказывается расписанной декорацией.
Дальше — Рим, Милан, странная пустота между двумя убеждениями, старым, от которого ушёл, и новым, которого ещё нет. Августин опишет позже это состояние честнее большинства людей, которые предпочитают делать вид, что такой пустоты в их жизни никогда не было.