Фокиона, честнейшего из афинян, губит та самая переменчивая толпа, которой он всю жизнь говорил правду в лицо. Оболганный, осуждённый на смерть без вины, восьмидесятилетний старик спокойно принимает приговор — как принял его Сократ.
Перед концом к нему допускают близких. Сын спрашивает, нет ли у отца последней воли, наказа, слова.
Фокион отвечает не о себе.
Завещаю тебе, сын, говорит он, не держать зла на афинян. Не мсти городу за мою смерть, не питай ненависти к согражданам за то, что они со мной сделали.
Его несправедливо убивают — а он последним усилием заботится, чтобы несправедливость не породила в сыне ответной злобы. Обиду он уносит с собой, чтобы она не осталась жить и травить после него.
Тюрьма, чаша, старик, диктующий сыну не проклятие, а прощение.
Он мог уйти, оставив семье жажду мести и городу вечный укор. Вместо этого он оставил наказ не ненавидеть — и тем оказался справедливее своих судей.
Мы и за малую обиду готовы завещать вражду детям. Он, умирая безвинно, завещал сыну не держать зла — потому что справедливость для него была выше даже собственной правоты.