Год четырёх императоров, Рим сходит с ума. Войска Веспасиана подходят к городу, вот-вот резня. Сенат в панике шлёт к солдатам послов.
С посольством увязывается Мусоний. Не по должности — по совести.
Он входит в вооружённый лагерь и начинает говорить солдатам о мире: о том, что война между согражданами не доблесть, а беда; что убивать своих ради чужой власти — безумие, которым нечего гордиться.
Солдаты слушают недолго. Проповедь о благах мира людям, которые пришли драться и которым уже не платят за разговоры, — не ко времени. Его осмеивают, кто-то грозит; ему дают понять, что если не замолчит, добром не кончится.
Мусоний умолкает. Не переубедил никого, чуть не поплатился — отступает.
Лязг железа, запах кострищ и немытых тел, чужие озлобленные лица.
Проще было остаться в безопасности и потом сказать: их всё равно не остановишь. Он предпочёл выйти и попробовать — зная, что, скорее всего, зря.
Иногда справедливость — не победа довода, а готовность произнести его там, где его не хотят слышать.