Плотин пишет физически плохо. Порфирий объясняет это в собственной «Жизни Плотина»: учитель никогда не перечитывал уже написанное — слабое зрение попросту не позволяло этого делать, а само усилие перечитывания портило непрерывную нить мысли. Он диктовал напрямую. Слова текли из какого-то другого, глубинного места — связные, плотные по смыслу, иногда неожиданные даже для него самого в момент произнесения.
Порфирий записывал сказанное на месте. Потом, уже после смерти учителя, расставлял записанное по определённому порядку в течение нескольких лет подряд. Сгруппировал весь материал по девяткам: шесть отдельных групп по девять трактатов в каждой — «Эннеады», буквально «девятки». Добавил собственные заголовки к каждому трактату. Отредактировал синтаксис в тех местах, где сама диктовка шла слишком быстро для связной грамматики.
Это фактически совместное произведение двух людей — хотя на титульном листе остаётся только одно имя.
Плотин мыслит через три отдельные «ипостаси» бытия: Единое — то, что превосходит любое возможное определение словами; Ум — первое, что непосредственно истекает из Единого; Душа — то, что истекает уже из самого Ума. Человеческая душа при этом — лишь часть общей Мировой Души. Задача философии по Плотину — эпистрофе, обращение назад к истоку, восхождение через Ум обратно к Единому.
Он описывает это скорее как непосредственный личный опыт, а не просто как отвлечённую теорию для учеников. По словам самого Порфирия, за время их совместной многолетней жизни учитель достигает состояния полного слияния с Единым четыре отдельных раза за жизнь. Сам Порфирий — лишь один раз за все годы учёбы.
Что это было в действительности — подлинный мистический опыт, интенсивная умственная концентрация, или нечто третье, не сводимое ни к тому, ни к другому, — вопрос, остающийся без окончательного ответа до сих пор.
Но сам текст, продиктованный по ночам почти закрытыми от слабости глазами, продолжает жить уже восемнадцать веков подряд. Что-то в этом методе явно работало по существу.