Луцилий, похоже, доверился кому-то — а теперь тревожится: не сболтнул ли лишнего, можно ли тому верить, не выдаст ли. Он пишет об этом Сенеке, называя того человека другом и тут же его опасаясь.
Сенека ловит противоречие.
Ты зовёшь его другом, пишет он, а веришь ему не вполне. Если считаешь другом — доверяй, как себе самому; если не доверяешь — зачем впустил в тайну? Думать, кому открыться, надо до того, как открылся, а не после. Долго суди, прежде чем принять человека в друзья; но, приняв, впусти в сердце целиком, говори с ним смело, как с собой.
Иные, добавляет он, делают наоборот: болтают о своём встречному, а с настоящими друзьями держат язык за зубами. И то и другое — болезнь.
Свиток, ровные строки о доверии, вечерняя тишина кабинета.
Он не советовал ни всех подряд пускать в душу, ни от всех запираться. Он проводил черту: выбирай долго — а выбрав, доверяй без оглядки; половинчатая дружба хуже никакой.
Мы и близких держим на расстоянии, и чужим выкладываем лишнее. Он предлагал простой порядок: сначала присмотрись, потом доверься — но уж доверься по-настоящему.