Седьмое письмо к Луцилию начинается с предостережения: остерегайся толпы.
Не потому что люди в толпе плохие. Потому что настроения заразны. «Достаточно мне сойтись с кем-то одним, чтобы он оказал на меня влияние».
Сенека описывает: он побывал на гладиаторских играх в полдень — между утренними и вечерними схватками, когда публика более жестокая и разнузданная. Ушёл «более жадным, более жестоким, менее человечным».
Это не наблюдение о чужих слабостях — это о собственных. Он признаёт: люди, с которыми ты проводишь время, тебя формируют. Хочешь ты этого или нет.
Поэтому — осторожно с окружением. Не потому что оно плохое, а потому что оно работает. В обе стороны.
Сенека предлагает не полную изоляцию, а выбор: «Нужно или самому стать лучше тех, с кем общаешься, или выбирать лучших для общения».
Это легче написать, чем сделать. Он сам жил при нероновском дворе — отнюдь не среди лучших. Письма к Луцилию были частично попыткой сохранить что-то в себе, несмотря на окружение.
Работало. Письма существуют.