1 ноября 1755 года. День Всех Святых. Лиссабон полон людей в церквях. Происходит мощнейшее землетрясение во всей европейской истории. За ним следует разрушительное цунами. Потом начинаются масштабные пожары. Тридцать тысяч человек погибают за считаные часы.
Вольтер узнаёт об этом спустя несколько дней. Пишет «Поэму о Лиссабонской катастрофе» — всего за несколько недель напряжённой работы.
Главный вопрос звучит так: если мир действительно «лучший из всех возможных миров», как утверждает Лейбниц, — как объяснить произошедшее? Бог сознательно это допускает? Заранее предусмотрел как необходимую «часть общего плана»?
Вольтер решительно не принимает никаких готовых утешений. Вот жертвы среди людей, поглощённых землёй, пока они ещё были живы! Но в следующий раз, конечно, снова всё будет хорошо?
Это откровенный сарказм. И одновременно предельная серьёзность. Тридцать тысяч реальных погибших вовсе не становятся меньше от того, что какой-нибудь философ объявляет весь мир заведомо лучшим из возможных.
Позже выходит «Кандид» — уже в 1759 году. Философ Панглосс в этой повести повторяет формулу «всё к лучшему» через череду одну за другой следующих катастроф. Это уже прямая, злая пародия.
Лиссабонское землетрясение становится той самой точкой, после которой прежний оптимизм эпохи Просвещения даёт первую серьёзную трещину. Если сама природа способна убивать людей подобным образом, что тогда в действительности означает слово «провидение»?
Этот вопрос до сих пор остаётся без окончательного ответа.