«Беседы», I.2. Эпиктет сам рассказывает эту историю ученикам: некий Флор — то ли проконсул, то ли просто важный человек с достаточной властью, чтобы угрожать всерьёз, — приходит к нему и начинает давить.
— Я могу тебя казнить, — говорит Флор, ожидая, видимо, что этого будет достаточно.
— Можешь, — соглашается Эпиктет без страха и без вызова в голосе. — Но этим ты покажешь только, что у тебя есть власть над телом. Моё тело — не я. Убив тело, ты не получишь того, чего хочешь по-настоящему.
Чего именно хочет Флор — по всей видимости, заставить Эпиктета сделать что-то против собственной воли: может быть, предать кого-то, может быть, принять унизительное условие в обмен на безопасность.
Эпиктет не отказывается умереть. Он отказывается сделать то, что предаст в нём то, что он называет внутренним человеком, — и разница между этими двумя отказами кажется ему абсолютно принципиальной, хотя со стороны выглядит как один и тот же упрямый отказ.
Это можно счесть фанатизмом. А можно — ясностью насчёт того, что именно значит «я» в этой конкретной фразе. Если «я» — это тело, угроза телу и есть угроза мне. Если «я» — это способность выбирать, угроза телу остаётся угрозой чему-то другому, важному, но не мне самому.
Эпиктет — бывший раб. Он знает разницу между властью над телом и властью над человеком не из книг, а из десятилетий собственной кожи. Именно поэтому его довод звучит иначе, чем тот же довод в устах философа, который рабства никогда не видел ближе библиотечной полки.