Веспасиан не хочет, чтобы Гельвидий, сенатор известной прямоты, выступал в сенате: тот скажет неудобное. Император передаёт ему приказ — не ходи в курию, а придёшь — молчи.
Гельвидий отвечает спокойно и без вызова.
В твоей власти, говорит он, не допустить меня в сенат; но пока я сенатор, я обязан войти. Хорошо, войди, но молчи. Не спрашивай моего мнения — и я промолчу. Но я должен спросить. Тогда я должен сказать то, что считаю правильным. Но я казню тебя. Разве я когда-нибудь говорил тебе, что я бессмертен? Ты сделаешь своё, я — своё: твоё дело — убить, моё — умереть без страха; твоё — изгнать, моё — уйти не горюя.
Ни угроз в ответ, ни истерики — трезвое распределение ролей: кесарю его меч, философу его спокойствие.
Гулкая курия, император, привыкший, что все гнутся, — и человек, разложивший смерть на «твоё» и «моё».
Его в конце концов и убьют. Но отнять у него это спокойное разграничение так и не смогут: убить он позволял, испугать — нет.
Мы под угрозой сильного либо ломаемся, либо звереем. Он просто назвал, что чьё: у власти — сила убить, у него — свобода не дрогнуть.