Геродот доживает свой век в Фуриях — греческой колонии на юге Италии, куда переселился под старость, подальше от галикарнасских дрязг, преследовавших его смолоду. «Историю» он уже написал — девять книг, персы и греки, войны и обычаи, всё, что удалось расспросить за десятилетия странствий по половине известного мира. Теперь он просто болеет и принимает редких гостей.
Один из них спрашивает: что запомнилось больше всего из всех историй, что он собрал за целую жизнь разъездов?
Геродот вспоминает не битву. Он вспоминает шутку.
Фермопилы, за полвека до этого разговора. Персидский разведчик докладывает Ксерксу: спартанцев так мало, что стрелы персидского войска закроют собой солнце. Один из спартанцев — Диенек — слышит перевод и отвечает без паузы: тем лучше, будем сражаться в тени.
Через несколько дней все они погибнут на этом самом месте. Шутка этого не отменяет — она делает надвигающуюся смерть переносимой, а не превращает её в бессмыслицу.
Геродот записал эту фразу полвека назад, юношей, объезжавшим Грецию в поисках живых свидетелей войны. Тогда она казалась ему просто красивой деталью для будущей книги, удачным штрихом. Сейчас, в постели, с трудом дыша, он понимает её иначе: не литературный приём, а способ смотреть на надвигающееся, не отворачиваясь и не притворяясь, что его нет.
Он повторяет гостю фразу про тень и сам смеётся — коротко, из-за боли в груди, которая не даёт смеяться дольше.
Через несколько дней историка не станет. Он потратил жизнь, разыскивая свидетелей чужих последних слов. Своих записать оказывается некому — редкая для летописца ирония, которую сам он наверняка бы оценил.