За столом у Мусония гостю не разгуляться. Ни соусов, ни редких птиц, ни вина, от которого шумит в голове. Хлеб, зелень, сыр, плоды — то, что не требует ни повара-искусника, ни охоты за деликатесами.
Гость, привыкший к римским пирам, недоумевает. Учитель поясняет.
Еда, говорит Мусоний, дана, чтобы питать тело, а не щекотать нёбо. Кто ест ради вкуса, тот делает из брюха господина, а из себя слугу брюха. Простое и почти сырое — овощи, плоды, молоко — честнее изысканного: оно кормит, не порабощая. Обжорство он зовёт из пороков самым постыдным, потому что самым животным, ежедневным, привычным.
Сам он ест мало и медленно. Не морит себя — просто не позволяет столу решать за него.
Пахнет свежим хлебом и зеленью, ничем больше.
Он не проповедует голод. Он отнимает у вкуса право командовать — и обнаруживает, что так даже спокойнее.
Мы возвели вкус в культ, сняли о еде миллионы роликов и всё голоднее. Он две тысячи лет назад заметил, что сытость и удовольствие живут порознь.