Платон пишет о попойках — о симпосиях, где эллины пьют вино, — и от него ждут, что философ их осудит и запретит вовсе. Он поступает тоньше.
Вино, говорит он, не запретить, а обратить в испытание.
Пусть будет пир с вином — но под началом трезвого, разумного распорядителя, который держит меру. Тогда попойка становится проверкой: вино распускает узду, обнажает нрав — и человек видит, каков он, когда сорваны запреты, научается владеть собой не на трезвую голову, а как раз тогда, когда владеть труднее всего. Кто устоял в мере среди чаш, тот закалил воздержность вернее, чем избегавший вина вовсе.
Не бегство от соблазна, а встреча с ним под присмотром разума — вот его мысль.
Пиршественный зал, чаши, трезвый распорядитель, следящий за мерой среди пьющих.
Он не звал ни к попойке без узды, ни к угрюмому запрету. Он предлагал третье: испытать себя соблазном под надзором рассудка — ибо воздержность, ни разу не встретившая искушения, ещё не воздержность.
Мы либо потакаем себе без меры, либо запрещаем всё наглухо, не доверяя себе ни на грош. Он две с половиной тысячи лет назад предложил трудную середину — встретить соблазн и удержать меру, потому что так она и куётся.