63 год нашей эры. Сенеке уже под семьдесят. Он только что добился у Нерона разрешения отойти от государственных дел. У него наконец появляется время — впервые за много лет по-настоящему собственное.
Он садится писать Луцилию — другу, чиновнику, человеку занятому, который время от времени задаёт настоящие философские вопросы в письмах, а не просто обменивается светскими любезностями.
Первая фраза звучит так: так поступи, мой Луцилий: верни себя самому себе.
Это вовсе не обычное приветствие. Это прямой удар в самую суть с первых слов. Письмо целиком посвящено времени — тому, что мы раздариваем его значительно щедрее, чем деньги, хотя деньги при желании можно заработать заново, а утраченные часы — никогда.
Сенека напишет ещё сто двадцать три письма после этого первого. Именно они станут его лучшими текстами — не отвлечённые трактаты, не публичные речи, а живой разговор с конкретным человеком. Письма, адресованные одному собеседнику, которые в итоге оказались обращены ко всем последующим читателям сразу.
Луцилий, которому они непосредственно адресованы, жил обычной человеческой жизнью и в своё время умер, как все. Письма остались жить дальше, пережив обоих участников переписки на два тысячелетия.